* Patriarch Antony IV of Constantinople (d 1397). О презрительном отношении Василия I Дмитриевича к византийскому императору (Р. 190, 11-15). (...) «И поскольку ты говоришь, что у нас есть церковь, императора же у нас нет и мы не считаем его таковым; то в этом нет ничего справедливого».

* Кирилл Лукарис [Cyril Lucaris/Loukaris] (1572-1638). Именно в этот период и совершается подлог {forgery} русской национальной идеи, идеи хранения чистоты Православия до конца времен, поскольку Четвертому Риму уже не бывать {Після цього на думку Філофея людство ввійде в останній етап своєї історії перед кінцем історії і Страшним Судом, адже «четвертому Риму не бувати» («два убо Рима падоша, а третій стоит, а четвертому не быти»).}, соблазн империи взял верх {take over, prevail, get the upper hand} (как случилось и с Кириллом Лукарисом), концепция "Москва - Третий Рим" истолковывается в чисто политическом значении - быть центром новой мировой империи, преемницы древних Рима и Византии, чистота Православия приносится в жертву будущей греко-российской империи. Сын Михаила и внук Филарета Алексей лишь продолжит начатое дело, совершит церковную "реформу" по унификации с греками, ослепленный византийской прелестью от самого своего рождения, воспитанный в ней. Следующие представители династии пойдут тем же путем, не найдут в себе сил вырваться из этих сетей. Корни византийской прелести, таким образом, не только в интригах католицизма, критских греков или иных сил, но, главным образом, как и всякой прелести, в человеческой гордости.

* Павел III [Митрополит Павел; митрополит Сарский] (ум 1675). Взгляды на церковь и государство были высказаны Павлом на соборе 1666—1667 годы при подписании акта о низложении Никона, где говорилось, между прочим, что патриарх должен быть «послушлив» царю «яко сущему в вящшем достоинстве и местнику Божию».

* At this point it should be stressed that, as a rule, the sectarians were even more passive in the face of oppression than the Russian peasantry, whose centuries of long-suffering were at least punctuated with violent, if futile, outbursts of resistance. We are forced by the evidence to agree with a Stalinist scholar who, for his own reasons, states that ‘‘in settlements populated by sectarians there was never even a single case of an armed rebellion [in the Imperial period]. Even at the height of the Revolution of 1905–1907 there were no violent uprisings in sectarian villages and farmsteads.’’ (69) Western specialists have also pointed to the lack of revolutionary action among the dissenters. (70) Despite the sectarians' radical discontent with the world, and despite the self-sacrificing fanaticism of their religious faith, the Russian religious dissidents never undertook a bloody attempt to bring about their utopia, although the revolutionaries continually tried to induce them to do so {never went on a pogrom either, despite anti-Jewish texts (??)}. Rather, the sectarians focused all of their energies on self-preservation and escapism in a long, hard, and sad effort to hold out and survive in a hostile world. Given their passivity and pacificity, the sectarians did not play a direct role in Russian practical and political development; however, they provide an invaluable indicator of a number of the deeper patterns of Russian culture. (70) For example, see the cited works by Comtet and Müller, or G. P. Camfield's ‘‘The Pavlovtsy of Khar’kov Province, 1886–1905: Harmless Sectarians or Dangerous Rebels?’’ Slavonic and East European Review 68 (October 1990), 711–712 (here Camfield is writing about religious dissidents in general, and not just the Pavlovtsy in particular). (Heretz)

* Самосожжения - Пошехонье (1670-80). В 1670–1680-х годах центром самосожжения стало Пошехонье, где, возможно, сжигались не только местные жители, но и москвичи, близко к сердцу принявшие проповедь «огненной смерти». По разным сведениям в этот период на данной территории в «гарях» погибли до 4–5 тысяч человек. В городе Романове проповедники самосожжений (уроженец города Поликарп Петров, «новопоставленный» поп пошехонский Семён, «мужик» Семён — пророк, подьячий Иван Григорьев и некий Андрей Окунь) добились того, что погибнуть «в огне» или «в воде» был готов целый город. Не менее 4000 тысяч человек сгорели в огне, прежде чем противникам самосожжения удалось помешать осуществлению дальнейших планов в отношении города Романова {Романов-Борисоглебск (Tutayev) ??}.

* От гарей до экстатического богослужения [from burnings to ecstatic worship]. Старое откровение, на которое опираются торжествующие победители, откровение писаное, закостенелое, застывшее в догматизме, отвергается угнетенными как оправдание зла в мире, нечто фальшивое и неверное. Извращение corruption, distortion {старого} откровения может означать близость конца мира - так этот факт толковался в конце XVII в. Но по мере того как жизнь показывала ошибочность эсхатологических расчетов, приходилось, отбросив старое откровение, искать новое. Чтобы найти его, надо вступить в общение с божеством, которое может дать такое откровение. Способ общения с божеством был давно известен нашему крестьянству, как и его социальным собратьям всех времен и народов. Дикие пляски пророков и дервишей, ночные оргии орфиков, сошествие "духа" на христиан первоначальных общин, оргии анабаптистов, верчения {mentioned where ??} "лжепророков" Стоглава* {"язычество"} и радения наших хлыстов и скопцов XVIII в. - явления одного и того же порядка. (Никольский) {Note: Nikolsky seems to focus on religious knowledge (revelation), ignoring the human need for positive experience. If the old revelation has died and no positive experience is to be expected from a world which "lies in wickedess", nor is even possible in one "from which all blessing has been removed", there is little other to do than to seek death. A return to ecstatic worship is a return to positive religious experience, one which, if it cannot in itself remove the evil from the world, can a least make it bearable.} // М.Б. Плюханова: "радение было обрядом перехода в другой мир". {Note: Like ritual suicide and mysticism, ecstatic worship is escapist in its essence. The difference with ritual suicide is that, like mysticism, it allows for a safe return. Both ecsatic worship and mysticism require physical effort {incl. prayer}, an "investment" in the experience itself. Mysticism places more of an emphasis on prayer, which can extend across lengthy periods of time and isolation. Ecstatic worship is more exercise-oriented (with a brief "introduction" of song and prayer). It is more "instant", and better suited for those who cannot withdraw from society for lengthy periods of time. As such it can be considered a form of "poor man's mysticism".}